Три сестры

“Я любил умных людей, нервность, вежливость, остроумие, а к тому, что люди ковыряли мозоли и что их портянки издавали удушливый запах, я относился так же безразлично, как к тому, что барышни по утрам ходят в папильотках”, – писал Чехов Суворину 116 лет назад, ранней весной. Эта строчка с точностью до наоборот обнимает собой содержание яркого, замысловатого спектакля Льва Эренбурга. Ведь в его театре всегда важно, как люди ковыряют мозоли. При этом в “Трех сестрах” Эренбург вышел из “подвала, похожего на пещеру” (ремарка из поставленной им пьесы “На дне”), в котором жили раньше его герои. Чехов – не писатель “подвалов”, у него всегда – дом, есть и мезонины, мансарды, это разные “этажи”, энергии, смыслы. В “Трех сестрах”, если говорить образно, Эренбург входит, наверное, в бельэтаж. При этом в доме Прозоровых тоже очень низкий потолок, и в комнате со старыми вешалками (такие были в школах), с серыми занавесками и серыми табуретками вокруг длинного стола под белой скатертью наверняка душно. Может, это вообще не дом, а часть казармы – вон и ящики с метками 2-й роты. Обстановка почему-то напоминает советский быт: сестры сами подтирают пол, да и наследившие гости готовы убрать за собой, а уж Соленый и свою рубашку пускает на тряпку, помогая Ирине… Сестры одеты по-старинному, а Кулыгин – абсолютно советский учитель в потертом коричневом костюме. Посмотрим на героев с незлой иронией, добавим гротеска и получим мир эренбурговских “Трех сестер”. В “Иванове” Эренбурга физиологизм был явным и разрушительным. В “Сестрах” режиссер как будто укрощает то своеволие, благодаря которому был так мил многим. Это вовсе не отменяет этюдного метода, которым “размята” пьеса, но этюды эти более образны и менее однозначны, они представляют не состояния, как бывало раньше, а отношения, долгий этюд превращается в развивающуюся метафору. Конечно, Эренбург – друг парадоксов, всегда придумывающий небывалые варианты. Кажется, в Чехове было уже все, ан нет, Ирина не была инвалидом. Что это дает, какие смыслы приращивает? Да, собственно, никаких (кроме другого качества ее “тоски по труду”). Но запоминается эта бледная анемичная хромоножка с палкой Ирина (Мария Семенова). Только приложив к груди Бобика, она издает стон проснувшегося желания жизни. Болели ли зубы у Соленого? Этот вопрос тоже никогда не стоял, поэтому у Соленого – Вадима Сквирского зуб болит, и он с кровью выдирает его в третьем акте, а Андрей (Даниил Шигапов) отсасывает из груди кормящей Наташи излишки молока и сплевывает их в стакан. У типичного советского служащего Кулыгина (Сергей Уманов) во втором акте романчик с Ольгой (Татьяна Рябоконь), и понятно, по поводу какого такого затянувшегося “педсовета” они хохочут. Во многих спектаклях в финале обнаруживала себя страсть Ольги к Вершинину, но впервые объяснение Вершинина с Машей происходит между Вершининым и Ольгой, а Маша, в общем, болтается не у дел. Недаром уже в ночном объяснении рослая сильная Маша (Ольга Альбанова) говорит: “Я люблю, люблю его”, – делая упор на “Я”. Текст пьесы, конечно, сокращен и перекомпонован, но не радикально. И что? “Три сестры” уже давно превратились в “шум культуры”: их слышишь и не слышишь. Поэтому в финале учительница Ольга диктует чеховский текст как диктант, со знаками препинания: “Будем жить! Знак восклицания. Пройдет время, запятая…” У Додина все ежатся от холода на улице, на крыльце. Холодная весна, холодная осень. У Эренбурга кутаются в платки дома. Зима. В МДТ прислуга выносит в финале чашку только-только сваренного для Тузенбаха кофе. Над чашкой тонкий пар. В НДТ, когда Тузенбах (Кирилл Семин) уходит на дуэль, Ирина начинает уныло молоть кофе. И на финальном монологе она все крутит и крутит рукоятку кофемолки. Все перемелется – кофе будет. Психологический театр у Додина живет не результативно, это – паутина драматических взаимоотношений, поток, длительность. Психологические ходы возникают у Эренбурга из потока, из длительности этюдных приспособлений, но возникают наглядно, зримо, результативно. Депрессия додинских “Сестер” по-своему пафосна. Эренбург снимает всякий пафос, это нелепая жизнь после депрессии. Додин говорит как человек, не заботящийся о том, чтобы мы восхитились красотой и свежестью его речи. Не до этого, жизнь бы дожить. Эренбург, подобно Ольге в финале, диктует текст спектакля, акцентируя знаки препинания. Его речь театрально интонирована, синкопична, энергична, он любуется собственным языком. Два Льва “Тремя сестрами” дают роскошный материал для обдумывания того, что же сегодня такое психологический театр.

В новом спектакле Льва Эренбурга по Чехову (три года назад был «Иванов», теперь «Три сестры») все начинается со смерти (сестры возвращаются с могилы отца — годовщина) и ею заканчивается — Соленый убивает Тузенбаха на дуэли, но не только: полк отправляют ни в какую не в Польшу, а к месту боевых действий — отдохнули немного, и будет.Этой не просто близостью, осязаемостью смерти объясняется тот факт, что Чехова играют так отчаянно и дерзко, как в последний раз. И что пьют так много, как бывает только на поминках: судя по тому, как горячо, по-братски, обнимаются полковник Вершинин (Константин Шелестун) и доктор Чебутыкин (Евгений Карпов), как на чистом грузинском поют «Сулико», им и в самом деле всегда есть за кого поднять стакан (не бокал, конечно, и не стопочку), не чокаясь. И вопрос «Не в цинковом ли гробу хоронили отца» тоже не праздный — во всяком случае, так, как кричит Ольга (Татьяна Рябоконь) это свое «Отец!», завидев с порога накрытый стол с дюжиной хрустальных штофов, кричат только по ушедшим безвременно. Эти три сестры выросли в непосредственной близости от войны, они знают, что времени терять нельзя. Его нет на философствование: только затянет Вершинин про светлое будущее, и тут же едва сознание не потеряет — контузия, голова кругом. Но стоит ему нелепо, неуклюже развалиться на полу, тут как тут Маша (Ольга Альбанова) — с ухватками не генеральской дочки, а полевой медсестры: усядется рядом, уложит буйную, гудящую полковничью голову на грудь, тот и затихнет. И надо еще выяснить, опирается ли на палочку Ирина (Мария Семенова) и почему таким отрешенным, окаменевшим остается ее лицо от начала и до конца действия. Во всяком случае, и в отношении сестер к Ирине, и в неистовой любви к ней Соленого (Вадим Сквирский) и Тузенбаха (Кирилл Семкин) львиную долю, кажется, занимает чувство вины. Но на выяснение тоже нет времени. Спектакль Эренбурга несется от начала к концу в ритме угарного веселья. И пожар в Кирсановском переулке не случайность — где-то что-то недоглядели в угаре-то. Да и то, что любовь тут начинается тем, чем в чеховские времена заканчивалась, тоже оправданно — не до ухаживаний, к стоматологу вон не сходить: Соленый прямо на глазах у публики выдирает зуб сахарными щипчиками — кровавая процедура. «Я люблю этого человека», — упирая на местоимение обрывает Маша Олю, взявшуюся было отнести полковнику шинель. Не до покаяния — констатация факта во избежание неловкостей. На фоне всего этого живая роза, вытащенная Соленым из валенка, воспринимается как невозможная искренность, как обнажение души по Достоевскому. Ирина определит ее — душу, розу — в ведро с грязной водой (только что пол мыли). Какие тут нужны слова? Режиссеру Эренбургу вообще не очень нужен Чехов, точнее, Чехов для него — повод поговорить про то, что утрачено за сто лет и насколько более невыносимой стала жестокость национального бытия.